Barbrey Dustin

«Не стоило ему покидать Курганы. О, почему же он не остался с ней? Нет. Неверно. Она забывается. Домерик был не ее сыном, он был сыном Бетани. Домерик был не ее. Домерик был Русе.
Она не знала, каково иметь собственное дитя, наследие от твоей плоти и крови, не знала, каково быть матерью дочери или отцом сыну; каково видеть свое продолжение в другом лице из года в год и в один миг лишиться этого. Невообразимо. Ей бы поблагодарить богов, что не дали ей подобной судьбы.
— Я сожалею, — дрогнувшим голосом говорит она зятю, и это дается ей в разы тяжелее, чем все предыдущие слова вместе взятые».

For where your treasure is

Малый совет

Catelyn Stark - Мастер над законами
Leonette Tyrell - Мастер над шептунами
Taena Merryweather - Великий мейстер
Jon Snow - Лорд-командующий Королевской Гвардией



АНТИСПОЙЛЕРНАЯ ПОЛИТИКА

Совет Робба Старка!
Краткий сюжет

Стена (300 г.)

Манс Налетчик штурмовал Стену, но встретил не только отчаянное сопротивление Ночных Дозорных, но и облаченную в стальные доспехи армию Станниса Баратеона. Огонь указал королю и Красной Жрице путь на Стену, и с нее они начинают завоевание Семи Королевств, первое из которых – Север. Север, что царствует под короной Молодого Волка, ныне возвращающегося с Трезубца домой. Однако войны преклонивших колени южан меркнут перед Войной грядущей. К Трехглазому ворону через земли Вольного Народа идет Брандон Старк, а валирийской крови провидица, Эйрлис Селтигар, хочет Рогом призвать Дейенерис Бурерожденную и ее драконов к Стене, чтобы остановить грядущую Смерть.

Королевство Севера и Трезубца (300 г.)

Радуйся, Север, принцы Винтерфелла и королева Рослин не погибли от рук Железнорожденных, но скрываются в Курганах, у леди Барбри Дастин. О чем, впрочем, пока сам Робб Старк и не знает, ибо занят отвоеванием земель у кракенов. По счастливой для него случайности к нему в плен попадает желающая переговоров Аша Грейджой. Впрочем, навстречу Королю Севера идет не только королева Железных Островов, но и Рамси Сноу, желающий за освобождение Винтерфелла получить у короля право быть законным сыном своего отца. Только кракены, бастард лорда Болтона и движущийся с севера Станнис Баратеон не единственные проблемы земли Старков, ибо из Белой Гавани по восточному побережью движется дикая хворь, что не берут ни молитвы, ни травы – только огонь и смерть.

Железные Острова (300 г.)

Смерть Бейлона Грейджоя внесла смуту в ряды его верных слуг, ибо кто станет королем следующим? Отрастившего волчий хвост Теон в расчет почти никто не брал, но спор меж его сестрой и дядей решило Вече – Аша Грейджой заняла Морской Трон. Виктарион Грейджой затаил обиду и не признал над собой власти женщины, после чего решил найти союзников и свергнуть девчонку с престола. В это же время Аша Грейджой направляется к Роббу Старку на переговоры…

Долина (299/300 г.)

В один день встретив в Чаячьем городе и Кейтилин Старк, и Гарри Наследника, лорд Бейлиш рассказывает последнему о долгах воспитывающей его леди Аньи Уэйнвуд. Однако доброта Петира Бейлиша не знает границ, и он предлагает юноше решить все долговые неурядицы одним лишь браком с его дочерью, Алейной Стоун, которую он вскоре обещает привезти в Долину.
Королевская Гавань (299/300 г.)

Безликий, спасенный от гибели в шторм Красной Жрицей, обещает ей три смерти взамен на спасенные ею три жизни: Бейлон Грейджой, Эйгон Таргариен и, наконец, Джоффри Баратеон. Столкнув молодого короля с балкона на глазах Маргери Тирелл, он исчезает, оставив юную невесту короля на растерзание львиного прайда. Королева Серсея приказывает арестовать юную розу и отвести ее в темницы. В то же время в Королевской Гавани от людей из Хайгардена скрывается бастард Оберина Мартелла, Сарелла Сэнд, а принцессы Севера, Санса и Арья Старк, временно вновь обретают друг друга.

Хайгарден (299/300 г.)

Вскоре после загадочной смерти Уилласа Тирелла, в которой подозревают мейстера Аллераса, Гарлан Тирелл с молодой супругой возвращаются в Простор, чтобы разобраться в происходящем, однако вместо ответов они находят лишь новые вопросы. Через некоторое время до них доходят вести о том, что, возможно, в смерти Уилласа повинны Мартеллы.

Дорн (299/300 г.)

Арианна Мартелл вместе с Тиеной Сэнд возвращается в Дорн, чтобы собирать союзников под эгиду правления Эйгона Таргариена и ее самой, однако оказывается быстро пойманной шпионами отца и привезенной в Солнечное Копье.Тем временем, Обара и Нимерия Сэнд плывут к Фаулерам с той же целью, что и преследовала принцесса, однако попадают в руки работорговцев. Им помогает плывущий к драконьей королеве Квентин Мартелл, которого никто из них прежде в глаза не видел.

Миэрин (300 г.)

Эурон Грейджой прибывает в Миэрин свататься к королеве Дейенерис и преподносит ей Рог, что зачаровывает и подчиняет драконов, однако все выходит не совсем так, как задумывал пират. Рог не подчинил драконов, но пробудил и призвал в Залив полчище морских чудовищ. И без того сложная обстановка в гискарских городах обостряется.

Game of Thrones ∙ Bona Mente

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Game of Thrones ∙ Bona Mente » Сыгранные AU » non timebo mala


non timebo mala

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

1. Участники эпизода в порядке очереди написания постов: Tyrion Lannister aka Mary Madgalene, Jaime Lannister aka Jesus of Nazareth.
2. Хронологические рамки: пусть пока так полежит, вы не против? я допишу.
3. Место действия:
4. Время суток, погода:
5. Общее описание эпизода:
Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители? никто не осудил тебя?
Она отвечала: никто, Господи. Иисус сказал ей: и Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши.

[nick]Jesus of Nazareth[/nick][icon]http://savepic.ru/14385357.jpg[/icon][sign]personal Jesus[/sign][status]кто-нибудь из вас пойдет за Мной?[/status]

0

2

[nick]Magdalene[/nick][status]dies irae[/status][icon]http://s0.uploads.ru/r9LEt.png[/icon]

Если Ты хочешь, то земля станет мертвой;
Если Ты хочешь - камни воспоют Тебе славу;

Самое раннее ее воспоминание было о море.

- Не бойся, не бойся, - приговаривала мать, усаживаясь на теплый камень и суетливо расплетая длинную, тяжелую косу. - Густо-солоно море, неутопна волна, вытолкнет - и поплывешь, утонуть - не утонешь. Не бойся, Мария, дитя мое, не бойся, иди!

Она помнила, как босые ее ноги неуверенно коснулись мокрого песка и воды. Небольшая волна неспешно подползла к пальцам, лизнула ступни раз-другой и откатилась, словно бы испугавшись. С каждым шагом море становилось все смелее, оно обнимало уже ее колени, подбиралось к поясу, захлестывало бедра и лодыжки, словно бы щекоча, и впервые ее посетило неясное, щекочущее, приятное чувство, от которого захватило дух и сбило дыхание. Ноги словно бы сами собой оторвались от дна, но вниз камнем ее не потянуло - наоборот, она закачалась между землей и водой как поплавок, не в силах двинуться, ощущая смутное жжение в исцарапанных камнями и песком ногах. И тогда, только лишь тогда, спустя многие сотни мгновений она закричала от страха - мать, выскочившая из пещеры, подхватила ее, успокаивая, а пятилетняя Мария накрепко запомнила густой, соленый запах мертвой воды, что окружила ее с головы до ног.

К Ям-ха-мэлех они ходили нечасто. Неподалеку от него жили родители матери, но путь был отнюдь не близок. Да и мать лишний раз старалась не бывать в местах, где выросла когда-то. Иерихон, город греха, город, который взял без остатка Йешуа бин Нун, чьи стены пали от трубного гласа, все еще помнил, как молодой воин Сайрус, римский вольнонаемник, посадил на коня юную Эвхору и увез под певучие вопли изнемогающей от крика матери. Помнил и спустя огромное количество лет все еще отзывался шепотком, отскакивающим от стен и плоских крыш домов. Когда Мария с матерью приходили в дом деда, Эвхора сразу шла к микве, где целый день проводила в омовениях и очищении. Только после этого дед допускал блудную дочь до себя, но разговаривал с ней всегда опосредованно, не смотря в глаза, не касаясь руками. Он упорно делал вид, что единственной его дочери и нет на свете - не брал миски, которой она касалась, не носил одежд, которые она стирала и не ел хлеба, что она пекла. Он раз и навсегда похоронил свое дитя в тот самый день, когда увидел, что она ластится к молодому римлянину, забравшему ее с собой. Мать знала о том, и всякий раз вздрагивала, когда взгляд деда случайно касался ее спины, ее рук, ее мафория или ее ступней.

Мария, что родилась в далекой и ласковой Магдале, всего этого не желала понимать, даже ее детское сердце отвергало то, что казалось очевидным. То, что мать ходила с непокрытой головой, во всем своем золоте, что было подарено отцом. То, что мужчины, заходившие в дом, каждый раз менялись. Эвхору сторонились, в ее сторону плевали, священник и тот обходил ее стороной, да отказывался принимать из рук ее жертву в Песах. Мать плакала, закрывая лицо широкими рукавами, и, быть может, именно эти ее слезы и спасали ее от побивания камнями.

Слезы, да она, маленькая Мария.

- Они говорят, что я блудница, - бормотала Эвхора, заплетая волосы Марии в косы. - Говорят, что нечистая, всегда, везде. Все потому, что я хожу без покрывала, потому, что в дом наш мужчины ходят, что я вся в золоте хожу. Да ведь я ткачиха по золоту, платят за мою работу немало! Я римская жена, а римлянки не закрывают ни рук своих, ни волос! Со смерти твоего отца я ни дня отдыха себе не дала, руки не берегла, слышишь, дитя мое? Не верь им никому, когда они говорят обо мне! Не верь никому, кроме сердца, Мария, а оно тебе скажет, кто прав, да кто виноват. Слышишь?!

Голос матери бился и замирал, обрываясь на высоких нотах, точно раненая птица последним своим криком звала о помощи, и Мария знала, что все это правда. В маленькой Магдале, что была на берегу Тивериадского моря, Эвхора была лучшей ткачихой золотыми нитями, и ее изделия продавались очень дорого. В юности она была избранной храмовой девицей, что шила золотое навершие для пурпура Храма Иерусалимова, и лучше нее мастерицей была только учительница ее, старая и согбенная женщина, жена первосвященника Иосифа Каиафы-старшего. Неудивительно, что работы ее перепродавались втридорога. Неудивительно...

Сама Мария также выучилась золотому плетению, да только прошли ее усилия даром. Очень скоро ей стало понятно, что губить руки для достижения поставленных целей необязательно. С тех самых пор, как девичество стало изменять ее, с тех пор, как бедра округлели, а груди налились, она стала ловить на себе мужские взгляды - оценивающие, одобрительные, маслянистые. Ей все казалось, что это случайность, что такое скоро прекратится, как она станет женщиной... но это не прекратилось. И то, что следовало за этими взглядами, свершилось на третий день после смерти Эвхоры, когда молодой процентщик, пришедший оценивать имущество, что осталось, повалил ее на землю, выкрутив руки, да сорвал одежду. В те самые страшные минуты, когда он хрипел над ней, а она металась от боли по земле, в те самые моменты, когда он, довольный, бросил ей пару монет и ушел, оставивши все мотки золотой пряжи в покое, она поняла, что вовсе необязательно ткать и прясть всю жизнь. Чтобы получить - нужно было терпеть.

Терпение привело ее в Ершалаим, святой город, великий город. Тело, волосы, руки, губы, голос - помогли добиться определенной известности и влияния. У нее был богатый дом, у нее были слуги и роскошные наряды, не уступающие даже нарядам жены нового римского наместника - да что там говорить, у Клавдии Прокулы, жены Понтия Пилата, уж точно не было пурпурной столы, расшитой гранатами по подолу. Не было золотых цепей, не было нитей заморского жемчуга, не было сандалий телячьей кожи, ничего не было, она была бедна и некрасива, эта Клавдия Прокула, по сравнению с ней, Марией!

Марией...

Она не называла себя так с тех самых пор, как прибыла в Ершалаим, греховный город. Имя ее было слишком чистым для этих грязных улочек, поэтому она звала себя Магдаленой, по городу рождения. Никто не знал ее иначе, и имя Магдалена, дерзкое, яркое, брызжущее красным, как гранатовый сок, приклеилось к ней навечным рабским клеймом, и о своем истинном имени она бы даже не вспомнила. Даже вряд ли поменяла бы дорожку, на которую ступила однажды. Никогда, никогда в жизни.

Она думала так даже тогда, когда ее схватили по приказу Иосифа Каиафы и его верных шавок. Думала, когда волокли по улицам, стащив золотой плащ и пурпур, в которых она неосторожно вышла на улицу. Думала даже тогда, когда швырнули под ноги молодому пророку и потребовали решить ее судьбу.

Она смотрела на его босые ноги и думала, что если останется жива, то надо будет навестить Гая Клавдия позже.

Ни к чему ему видеть ее разбитое лицо.

пропустить не читая

В православной традиции Мария Магдалена не блудница, ее слишком часто отождествляют с Марией Египетской, этим страдают все западники, от католиков до протестантов.
О ней почти ничего не известно, кроме того, что она жена-мироносица. Ни имени ее родителей, ни рода их занятия, ничего.
Мне бесконечно стыдно, и я не знаю, куда меня приведут мои руки.
Руки Твои над моей головой, Господи. Раз это написалось, значит, так нужно.

Отредактировано Tyrion Lannister (2017-06-18 00:35:49)

+3

3

Иной пророк страшней любой напасти.

То дивный был год.

Слухи расходятся быстро, и некто пустил уже слух о том, что придет-де пророк из Галилеи, и каждого галилеянина едва не с пристрастием допрашивали - нет, не стража у ворот Йерушалаима, но каждый добрый житель благословенного города, просто вот так подходили, вот так брали за плечо и вот так спрашивали - не ты ли пророк? Иные над теми потешались, дескать, мало того, что безумец вот-вот явится в город и начнет предрекать, как в былые времена, разом семь казней египетских на голову всякого доброго иудея, так еще и свои же помешались, теперь сиди и жди, а не помутится ли разум сперва у соседа, потом у друга, а потом и у тебя самого.
Иной галилеянин, надеясь потешиться самому и до смертных колик в животе повеселить соседа, едва ступив за городские ворота, громко и во всеуслышание заявлял - вы ждали пророка, так вот он, я, пророк. Обыкновенно ничего, кроме потехи, после не происходило, ибо "пророк", хоть бы и был красноречив, рано или поздно выдавал себя с головою, не имея разумения ответить на простой, казалось бы, вопрос. Пророками полон был Йерушалаим - как и римскою стражей, соглядатаями первосвященника и прокуратора, нищими, юродивыми, безумцами и блудницами.

Те же средь иудеев, кто был поумней, а равно и те, кто отличался любопытством, давно приметили сами и даже рассказали кое-кому, что-де близ Гат Шманим появился некий галилеянин, называющий себя Иисус из Назарета, и что-де назаретянин тот - либо действительно пророк, либо окончательный безумец, и что одно и другое в равной степени любопытно, ибо на происходящее в городе и в особенности у городских ворот не походит вот ни на столько. Приметили, рассказали и проторили тропинку к Елеонской горе.

Книжники и фарисеи из числа вхожих на ту тропинку к Елеонской горе, сколь тайную, столь же и явную, охотно подкармливали слухи - пророк, мол, не тот, за кого себя выдает, да и вообще, не доложить ли прокуратору, не грозит ли тот назаретянин отъемом престола вечно скучающему галилейскому царю, однако же оные фарисеи и книжники не гнушались и сами проверять на прочность того, кто звал себя Иисус из Назарета. Топорно, нередко грубо, одним словом - по-римски. Приведут этак прокаженного или бродягу, поставят на колени, дескать, суди. Достаточно ли прозорлив, сумеешь ли разглядеть нечто действительно ценное в куче навоза, именуемой Йерушалаим.
И вот являются оные фарисеи и книжники, и тащат за косу нечто, в чем только с величайшим трудом распознать можно женщину. Дескать, суди. Будто нет в Иудее прокуратора, призванного решать судьбу таких, как она.
- За что судить ее? - и недоумевают фарисеи, мол, как же так, пророк - а спрашивает.
- Ты разве не осудишь блудницу? Эта женщина расточает свою любовь так же охотно, как цветок - мед, прикажешь побить ее камнями?

[nick]Jesus of Nazareth[/nick][status]кто-нибудь из вас пойдет за Мной?[/status][icon]http://savepic.ru/14385357.jpg[/icon][sign]personal Jesus[/sign]

+3

4

[nick]Magdalene[/nick][status]dies irae[/status][icon]http://i65.tinypic.com/68tw6f.png[/icon][sign]nam et si ambulavero in medio umbrae mortis, non timebo mala, quoniam Tu mecum es[/sign]

While you live your troubles are many, poor Jerusalem.
To conquer death, you only have to die.
You only have to die.

Первосвященники говорят, а Магдалена слушает краем уха, распластанная по земле, и губы ее бесстрастно бормочут. Она прекрасно понимала, что в эти минуты решается ее жизнь, ее судьба, да только вымолвить ни слова в свою защиту не могла. А ведь Лукуллус когда-то сравнивал ее с самою Фриной, что одними словами своими могла освободить шторм и остановить самую большую бурю.
Не помогут ее слова.

Если бы она могла молиться – она бы молилась. Да только Всевышний, грозный и всесильный, не помог бы ей – блуднице самая страшная казнь. Знала много блудниц Святая земля, женщин честных и верных, несмотря на свое незавидное ремесло – блудницами были и Фамарь, и Раав, и даже тихая дочь патриарха Иакова Дина… да только таких, как Магдалена, пожалуй, и не встречалось никогда.

- Elo'hai, kol han'shama she-natata bi, - шепчет Магдалена, царапая землю. - Elo'hai, ten rak ko'ach l'chulam.

Отец Магдалены, римлянин, поклонялся другим богам. Грозному Юпитеру, юной Диане, строгой Юноне и веселому Меркурию, сладострастной Венере и яростному Марсу, что придавал ему сил в битвах и сражениях. Ларам, домашним богам.

Коли ты моя супруга, то и ты поклоняйся им, коли ты Гайя, а я Гай.

Мать покорно молчала и подносила дары домашнему святилищу, пока отец был жив, а после его смерти чаша каменная отправилась в костер, как отправились и статуи Юпитера и Юноны. Мать поклонялась иному Богу – всемилостивому, всепрощающему, но не менее грозному, чем своенравный Марс. Ведь по Его слову когда-то умерли первенцы египетские, ведь Его волей были сметены как куча мусора Содом и Гоморра, ведь по Его повелению умерли страшною смертью все враги царства Израильского. Магдалена дичилась его и боялась, даже когда мать, крепко схватив ее за руки, вела в храм, где приносились жертвы во имя милости Его.

- У Всевышнего в пригоршни все горести небесные, все зло и все добро земное, вся радость и все горести, - говорила Эвхора скороговоркой, молитвенно вознося глаза к небу. – У Всевышнего в ладонях любовь трепещущая, счастье ошеломляющее, все наше – Ему, Мария. Что ни попросишь, дастся тебе, что ни загадаешь – сторицей возместится. Он грозен и жесток ко врагам, но Он милостив к нам с тобой. Те, отцовские боги, они ничто, они пыль под ногами Его. Понимаешь ли, дитя мое?

Если бы Магдалена могла, она молилась бы мечу. Если бы умела – молила бы его о том, чтобы он безжалостно отсек ей волосы вместе с языком, чтобы не лежать на прелой, раскисшей от дождя земле. Руки в царапинах, ноги в царапинах, лицо в синяках и кровоподтеках, кто на нее посмотрит теперь? А самое-то страшное, не сбежит она от гордости своей, что жжет грудь изнутри адским огнем.
Разверзлась бы земля, показалась бы геенна огненная – она, кажется, сама бы туда прыгнула. Все одно, лишь бы не видел никто того, что сотворили с ней слуги Всевышнего. Позор был куда хуже смерти, и позора за свою жизнь она хлебнула сполна, испила полною чашей, вынужденная вылизывать языком каждую горькую каплю на стенках ее.

Это ли было ее позором? Это ли было камнем на ее груди?

Слушай, слушай Израиль.

Знал бы ты, что знает бедная Мария, бедный Иерусалим, город греха – хотелось бы тебе стоять на месте своем неколебимою твердью?
Знал бы ту боль, тот позор, что несет она в груди своей – не дрогнули бы камни твои жалостью к бедной иудейке? 
Понимал бы все это молодой пророк, у чьих ног она лежит, так заколол бы ее мечом сам, лишь бы от мучений избавить.
Да только не было у пророка ни меча, ни ножа, ни кинжала. Только веточка, которой он чертил что-то на мягком, расползшемся от дождя песке.

- Elo'hai, kol han'shama she-natata bi, - шепчет Магдалена, ожесточенно, зло и страстно. - Elo'hai, ten rak ko'ach l'chulam. Elo'hai, ten rak ko'ach l'olam.

Не умеет она молиться иначе.

P.S.

то, что шепчет Магдалена - строчки из песни Офры Хаза. "Elo Hi" (Kol Haneshama)
Переводится примерно так:
My God, all the soul which you placed in me,
My God, give only strength to everyone
My God, give me only strength.

Отредактировано Tyrion Lannister (2017-06-18 00:34:55)

+3

5

Aynaki bit'ul
Rah yiji yom wu'kul ilkhof yizul
B'aynaki israr
Inhu ana khayar
N'kamel halmasar
Mahma tal*

Прикажешь, говорят.
Кто угодно другой возмутился бы, прогнал бы прочь фарисеев и книжников, что же вы, сказал бы, отчего сами не можете исполнить то, зачем сюда поставлены, что же вы, сказал бы, человеку чужому, незнакомому, никогда прежде не виденному, доверяете решать судьбу той, кого и сам он видит в первый раз? Кто угодно другой, но не тот, кто звал себя Иисусом из Назарета.
Отчаянно, яростно впиваются в землю ее обломанные ногти, и сочится кровавыми слезами разбитое ее лицо, и, кажется, вот-вот восплачет душа, столь же разбитая.
А они ему "прикажешь" говорят.

Когда бы нашелся среди добрых иудеев Йерушалаима такой один, кому не страшно было бы на руках вынести то тайное, то дорогое и оттого бесценное, что на своих плечах принес под стены благословенного города Иисус назаретянин, должно быть, и скорее на суд был бы тот назаретянин, гораздо скорее. Того и ждут фарисеи, затем и стоят, подобравшись, кругом женщины, которую не стеснялись звать во всеуслышание блудницею, и кому-то в руку уже ложится увесистый, крепкий камень.
Но нет среди добрых иудеев Йерушалаима ни одного такого, кому не страшно было бы. Всякому страшно. Ей страшно. И ему отчасти страшно, хоть бы ранее и не случалось ему ни обличить невиновного, ни отпустить виноватого. А довольно ли прозорлив, читает на лицах фарисеев Иисус назаретянин, однако ни слова не произносит, опускает только взор на распростертую подле его ног женщину, в упоении последней надежды и крайнего же отчаяния шепчущую молитву.

Так ли славен город Йерушалаим, когда вынуждена его дочь столь отчаянно молиться, понимая как будто, что помощи ждать больше неоткуда?
Так ли славен город Йерушалаим, когда и те, кто, казалось бы, добровольно прикоснулся к новому для себя учению, намерен вслед за прочими, не ведающими, побить камнями женщину и отговориться, мол, Моисей заповедал?
Горе тому Йерушалаиму, пожирающему своих детей.

Едко усмехается за плечом рыжий Иуда, дескать, отчего бы и не смилостивиться над блудницею, авось благодарность та расточает столь же охотно, как и благосклонность, и уже почти произносит вслух, вот только вслух сказать - значит несправедливо обвинить Учителя, оскорбить Учителя, мимо того, что Учитель и не оскорбится, скорее всего, даже и не подумает ничего, и Иуда молчит, не говорит вслух. Учитель и так знает, что на уме у верного Иуды.
Женщину, свернувшуюся у его ног, точно собака, ожидающая удара, уже почти подхватывают под локти жаждущие справедливости первосвященники, и шире становится усмешка на лице рыжего Иуды, когда Иисус назаретянин произносит наконец, отложив ту веточку, которой чертил на песке, точно бы та веточка могла ее пронзить насквозь, а он не желал пугать и без того перепуганную:
- Отчего же. Отойдите, оставьте, пусть все видят. Пусть бросит в нее первым тот камень, кто без греха.

*

Your eyes say
A day will come and all fear will disappear
In your eyes a determination
That there is a possibility
To carry on the way
As long as it may take

[nick]Jesus of Nazareth[/nick][status]кто-нибудь из вас пойдет за Мной?[/status][icon]http://savepic.ru/14385357.jpg[/icon][sign]personal Jesus[/sign]

Отредактировано Jaime Lannister (2017-06-17 13:44:16)

+3

6

[nick]Magdalene[/nick][status]dies irae[/status][icon]http://s7.uploads.ru/CTKFX.png[/icon][sign]nam et si ambulavero in medio umbrae mortis, non timebo mala, quoniam Tu mecum es[/sign]

Al nahomo - kaddish
Al rafuho - kaddish
Al saliho - kaddish

Кажется ей, что все дошло до той самой точки невозврата, которую рано или поздно проходит каждый человек. Бескровно и беспыльно, тихо и само с собою оно проходит почти у каждого, а вот она и тут умудрилась отличиться. Магдалене кажется, словно бы жар исходит из ее рук и тела, словно бы превратилось сердце в один большой желтый камень, коими так богата Святая земля., теплый камень и жестокий, вобравший в себя солнце все, да не любовь.

- Сказав пути своя Моисееви, сыновьям Израилевым хотения своя, - бормочут ее губы жестоко, кривятся в усмешке, лишь земля слышит то, что она говорит, что шепчет, что втаптывает в нее своим тихим и хриплым голосом. По щекам что-то медленно и вязко течет, и когда она понимает, что это не слезы вовсе, а кровь из рассеченного виска, ей становится совсем тошно. И она знает Закон не хуже первосвященников и фарисеев, и она посещала в свое время школу при Храме в маленькой Магдале, и она хорошо понимает, что Закон Моисеев суров ко всем, кто отошедши от него, и что полагается ей побивание камнями.

И сейчас она лежала на земле у Храма Соломонова, да только теперь было ей не до Закона. Она и в сам-то Храм не зашла ни разу с самого того дня, как ноги ее коснулись каменных плит Ершалаима. Храм был чужим, Храм был жестоким, он ей не нравился, и даже покровителя своего она просила снять ей дом подальше от него. Он не послушал ее – как же, милая Магдалена, тут неподалеку ведь сам прокуратор живет, это честь великая! – и иногда она слышала ночами, как ревут беспомощно жертвенные животные где-то в глубине, да как со стальным свистом нож ритуального серпа вонзается в их беззащитную плоть.

Если бы Магдалена могла, она сама взяла бы этот серп, и утопила его в море Тивериадском.

Ей вдруг стало понятно, что жизнь ее находится в руках молодого пророка, к ногам которого привели ее и бросили, как ненужную старую тряпку. С нее сорвали одежды, ее избили в кровь, ее притащили волоком и бросили… и все ради того, чтобы кто-то, называющий себя Сыном Божиим, вынес ей приговор? Кто-то, не знающий, не видящий ее, по прихоти первосвященников, решивших сломать сразу несколько жизней одним взмахом своего меча? Ей нестерпимо захотелось вдруг посмотреть на того, кто оборвет ее жизнь своим словом, и, словно бы почуяв мысли ее, книжники подхватили ее под локти и поставили прямо.

За что это? За то, что она женщина, что защитить себя не может?

Кто бы знал, как это. Женщиной быть тяжело и больно, всё что есть в женщине - больно, особенно в первый раз. Первые косы, первое платье, первая кровь, первый поцелуй, первая любовь, первое дитя, первая потеря. Женщина - существо двужильное, способное все на свете перенести, и лютый мороз, и адскую жару, и самую великую радость, и самую ослепляющую боль, и самую большую любовь. Женщина такая, ноги две, руки две, груди две, глаза два, только сердце одно. Больно осознавать себя женщиной, потому что это довольно тяжелая ноша, быть чувствительной за двоих, но от самого слова "женщина" становится сладко в гортани, на самом кончике языка. Любая женщина сильнее сотни мужчин. Любая женщина даже крови видит больше за всю свою жизнь, чем иные мужи.

Не хочется умирать Магдалене, да, видимо, придется. Мужчина привел ее в эту проклятую жизнь, а другой мужчина эту жизнь оборвет. Все очень просто, так просто, что хочется ей закричать, и она поспешно опускает глаза – их все равно заливает кровью, и она видит лишь босые ноги да веточку человека, к которому ее подвели. Всего одно слово – и судьба ее решена.

Как жаль, что из волос ее вытащили украшения. Одно из них было острым, оно и облегчило бы ей уход. Она представила на мгновение, как первый брошенный в нее камень врезается в плоть, как оседает она на землю пыльным мешком, глотая воздух, да как затем летят другие, и унижение стало почти что невыносимым.

- Отчего же. Отойдите, оставьте, пусть все видят. Пусть бросит в нее первым камень тот, кто без греха!

Она слышит этот голос впервые, и кажется ей, словно ее оглушили на одно ухо. Вокруг все рассыпалось на части от крови и слез – да, все ж таки они появились – но хватка стальная ослабла. Ее вдруг отпустили, и самый молодой из книжников вдруг отошел и удалился, повернувшись спиной. За ним потянулись и остальные, и лишь самый старший из первосвященников остановился, чтобы дать ей напоследок пощечину, от которой зазвенело в голове так, что она снова упала на землю.

- Жалкие трусы! Трусы и ничтожества! Женщину напоследок ударить, кем бы она ни была! – загрохотал рядом густой, сочный бас. – Позволь мне пойти за ними, Господи, уж я вытрясу всю пыль из их поганых душонок! Отпусти, Иоанн!

- Пётр, брат, остынь. Ничего ты этим не докажешь, они ушли, и этого довольно, - голос, ответивший ему, принадлежал подростку – высоковатый, мягкий и ломающийся, он словно бы в момент остудил тот, первый.

Магдалена почти не слышала. Она глотала ртом воздух, и слезы, самые настоящие, орошали размякший песок под ней.

P.S.

То, что в шапке - древнеарамейский язык.
Каддиш - заупокойная молитва, обращение к Создателю, чтобы душа умершего была в раю. С переводом очень боюсь накосячить. Могу только отметить, что эту молитву нельзя читать в одиночку, нужно чтобы в синагоге было хотя бы десять мужчин, и все десять читают ее одновременно.
Пётр говорит не с Иисусом, а с Иоанном. 

Отредактировано Tyrion Lannister (2017-06-18 00:43:13)

+3

7

simeni kahotam al libecha'
simeni kahotam al zroecha'
ki azah ka'mavet ahavah
ki azah ka'mavet ahavah
kashah kishol kina'ah
reshfha reshpe yesh
esh shalhevet yah
mayim rabim lo yuchlu
lechabot et ha'ahavah
vuneharot vuneharot lo yishtefuha
im-yiten eysh
et kol-hon beyto ba'ahavah
boz yavuzu lo*

- Пусти его, Иоанн, скажи ему, пусть идет, - скудна, и скупа земля здесь, в окрестностях Гат Шманим, и солона от столь же молча, втайне пролитых слез, уж не затем ли, чтобы скорее рожала, засевают ее кровью таких, как вот она? Не бросай, Петр, в землю этого зерна, ибо умерев, не взойдет, и не станет колосом, как всякое зерно, умирая, оным становится, но отравит и землю, и воздух, и самую жизнь отравит, которую призвано, как всякое средоточие зарождения, нести. Вступись, Петр, раз хочешь, вступись за женщину, пусть не поруганной, не оскорбленной, не раздавленной уйдет, гордо, но не униженно неся голову, вступись за нее, Петр, но не умножай на земле неправды, зачем?
Будто мало неправды видел и родил на свет Йерушалаим.

- Равви, - ломким голосом произносит Иоанн, - я сказал.
Иоанн сказал, только Петр не идет, и этой женщине сказали, только она не идет. Многое ли видела, будучи, как о ней говорят, блудницею - немногое, хоть бы и пыталась доказать обратное всею жизнью своею.
Расточала любовь, но не видела любви.
Расточала добродетель, но не видела добродетели.
Разве была на то воля Отца, чтобы один только страх и гнев повелевал Его сынами и дочерьми?

Глухим стуком сопровождается ее падение, то сыплются в беспорядке наземь камни, один, другой. Тому, кто себя зовет Иисусом из Назарета, достаточно поднять глаза и посмотреть - это те же люди, те же, кто сил не пожалел, поднялся, чтобы услышать пророка из Галилеи. Те же, кто души не пожалел, вот-вот готов был поднять руку на женщину, лишь бы только угодить первосвященникам - те же, кому совести не жалко делать виноватые лица и прятать приготовленные камни за спиною, лишь бы только угодить пророку из Галилеи.
Мало, как же мало людям нужно, чтобы сделаться зверьми.

Hosanna hey sanna sanna sanna hosanna,
Hey sanna hosanna.
Hey J.C., J.C, will you smile for me,
Sanna hosanna hey...

Щедра всякая женщина на ласку, любовь и слезы. Не страшно тебе, Йерушалаим, утонуть однажды в тобою пролитых женских слезах?
Ее глаза красны от слез, от стыда, от страха, и вовсе не от удара прячет она лицо.
А чего ждет всякий добрый иудей - чтобы пророк длань простер над головой осужденной, и велел "иди", и мигом осушил бы ее слезы, и закрылась бы на веки вечные та глубокая колея, выбитая на сердце ее?
Ты, и ты, и ты - ждешь, что пророк сотворит чудо?
Чуда не происходит. Склоняется к женщине Иисус из Назарета, ну так это не чудо, на подобные чудеса способен всякий, кто желает еще оставаться человеком среди зверей.
- Никто не осудил тебя? - и молчание ему ответом. - Где те, кто тебя обвинил?

*

Set me as a seal upon your heart
As a seal upon your arm
For love is strong as death
Jealousy is fierce as the grave
Its flashes are flashes of fire
The very flame of the Lord

Many waters cannot quench love
Neither can floods drown it
If a man offered for love
All the wealth of his house
He would be utterly despised

[nick]Jesus of Nazareth[/nick][status]кто-нибудь из вас пойдет за Мной?[/status][icon]http://savepic.ru/14385357.jpg[/icon][sign]personal Jesus[/sign]

+3

8

[nick]Magdalene[/nick][status]dies irae[/status][icon]http://s7.uploads.ru/CTKFX.png[/icon][sign]nam et si ambulavero in medio umbrae mortis, non timebo mala, quoniam Tu mecum es[/sign]
Яко исчезает дым, да исчезнут, яко тает воск от лица огня, тако да погибнут грешницы от лица Божия,
а праведницы да возвеселятся, да возрадуются пред Богом, да насладятся в веселии.

Слушай, слушай, Израиль, дочь свою Магдалену.

Гляди во все глаза, Ершалаим, святой город, грязный город, город греха. И обновил тебя Ирод Антипа, и застилаешь ты глаза своим внешним великолепием, да нутро у тебя грязное и темное, как геенна огненная, как постель нищего, как душа мытаря, что кроме денег да богатств не видит ничего. Черно твое нутро, город святости и безбожия, и желтая пыль под твоими ногами когда-нибудь станет пылью слез и забвения. Пока правят тобою сребролюбцы да лицемеры, не будет в городе радости.

Смотри хорошенько, Ершалаим, жестокий и неприветливый, град Давидов, смотри хорошенько на дочь свою, что смерти ледяной руки избежала, да подумай крепко, сколько еще таких Магдален, менее удачливых, рыдающих на улицах, заслуживают твоего милосердия.

Шепчет что-то Магдалена, на песке распластавшись, шепчет бессвязно, опухшими губами, да землю целует. Была Магдалена первой из всех щедрых на ласки женщин в Ершалаиме, волосы ее были густы, лицо бело, одежа богата да руки нежны, а теперь лицо ее разбито в кровь и стремительно наливается багровеющим синяком, да только до лица ли ей теперь, когда она живою осталась. Что те раны, что та боль, что терзает ее тело, что то унижение – жива она, жива, и хочется Магдалене закричать от радости, но взамен того она только плачет да целует песок.

Наклоняется над ней человек, что решил ее судьбу, и Магдалена спешно припоминает все, что слышала о молодом пророке, называющем себя Сыном Божиим, вспоминает день, когда слышит краем уха яростные споры слуг, что нанял для нее Гай Клавдий Лукуллус – слуги говорили о том, как вещал человек с горы Елеонской, и словно перед словами его расступилась земля да отверзлись горы, словно сухие листья. Шептались они о сыне бедной вдовы, умершем и воскресшим по одному слову Его, по прикосновению руки. Магдалена запомнила лишь одну фразу, что якобы сказал пророк – «не судите, да не судимы будете».
Что ж, видимо не прав он был – она-то со своей стороны первосвященников и фарисеев никак не судила.

- Где те, кто тебя обвинил? Никто не осудил тебя?

Магдалена поднимает голову. Сначала она видит тех, кто окружает человека – их всего трое, и все они стоят вокруг Учителя своего кольцом. Рыжий и кривой человечек, что ухмылялся нехорошо, чернобровый и чернобородый силач-весельчак, да безусый подросток с глазами ланьими, небесно-голубыми, нечасто родятся такие в светлом Израиле. Перевести взгляд на Учителя их оказывается труднее, чем она думала - молод да светловолос мужчина, таких много в Ершалаиме, да только посмотреть в эти карие глаза она отчего-то не может.

Много, много греха несет на себе бедная Магдалена. Есть те, что она выставляет перед собой спасительным щитом и несет как броню, есть те, что прячет тщательно ради сохранения своей репутации, а есть то, что она навсегда похоронила в глубине своей души, лишь бы не признаваться в том самой себе. Раньше она на прямое обвинение могла кинуть гордо – да, блудница! да, грешница! да, всю себя без остатка в чужих объятиях потеряла! да вот только счастливее я тебя, святоши, счастливее во сто крат, слышишь?!
Врала, врала немилосердно, никогда не была счастливее - даже в золотых одеждах, даже в драгоценных каменьях. Раньше прятала она маленький моток золотой пряжи, что украла она из дома матери перед тем, как кредиторы конфисковали все ее имущество после смерти, а потом этих мотков у нее стало столько, что можно было утонуть в этом золоте. Да только лучше бы залили его расплавленным в горло ее. Не приносило оно счастья никогда, и не принесет.

Да кому и когда признаешься во всем этом? Кому расскажешь, что пришла однажды в долину Хакль-эль-дам на пустырь, чтобы удавиться, да так и не нашла в себе сил сделать последний шаг с веревкой на шее? Кому покажешь шрамы на запястьях и бедрах, кому расскажешь о том, что покровители расточали не только ласку, но и плетку-кошку, что снимала со спины кусочки плоти? Кто и когда увидит двоих нерожденных ею детей, да одного мертвого младенца, который не пожелал родиться живым у такой матери, и которого она похоронила под самой большой оливой, которую только смогла найти в окрестностях Ершалаима? Кому поведать о том месяце, что прошел с его смерти, когда она, ослепшая от слез, могла только раскачиваться из стороны в сторону и бормотать что-то несвязное?

Кто бы услышал эту ее исповедь и не осудил, если бы она все же осмелилась рассказать?

Не смеет поднять глаз Магдалена, потому что хорошо понимает, что он все это знает также отчетливо, как и она сама, и неизвестно откуда к ней пришло это знание, оттого стыд и скорбь начинают жечь с новой силой.

- Никто, - говорит она хрипло. - …Господи.

P.S.

Пс.67:2-3.

Отредактировано Tyrion Lannister (2017-06-19 23:54:55)

+2

9

Ken, al yamim, yamim rabim
Al hak'ev shelo chadal
Kmo she'anu noladim
U-m'vakshim k'tzat rachamim
Elohai...

Где те, кто судил ее?
Где те, кто в скором времени осудит и его?
Кто те, кто осудит его? Кто те, кого учил он - не судите, да не судимы будете?
Одни и те же, одни и те же, неужто сам не понимаешь, пророк из Галилеи, а раз понимаешь, отчего спрашиваешь?
Одни привели ее нынче к нему, одни в скором времени поведут и его.
Ты уж прости, Йерушалаим, Иисус назаретянин недостаточно хорошо научил.

Ясно ощущаются полные разочарования взгляды, дескать, как же так, говорили, будто этот галилеянин мертвых воскресает по одному своему слову, говорили, что пророк явит чудо, а пророк чуда не явил, просто становится на колени перед распростертой на земле блудницею, и кладет ей руку на голову, и спутанные волосы сами собою разглаживаются под его рукой, ну да какое же это чудо?
Ты уж прости, Йерушалаим, ты прости, и открой глаза, и узри, и пойми наконец - каждый сам себе чудотворец, и исцелять - может, и вдохновлять - может, и любить - может, помни только, хорошенько помни, что лишь на доброте зиждется любовь.

Я говорил, что рухнет храм старой веры и создастся храм Истины.
И столь же ясно ощущается беснующийся гнев Петра, и волнение Иоанна, и обманчивое спокойствие Иуды.
И столь же ясно, и столь же благостно ощущать, как постепенно закрываются ее душевные раны. Верно закрываются, правда, медленно, слишком медленно, ну так ей отпущено времени гораздо больше, нежели ему.
Ты роди, Йерушалаим, еще одну такую, а лучше нескольких, и остаток твоих дней блажен будет, ибо будет отныне, на ком стоять.
У нее глаза звериные, дикие, у нее страх в глазах, страх на лице, страх в душе, но это скоро пройдет. Это уже проходит, это забудется, это не с тобой.
Ты смотри, Йерушалаим, вот тебе являет чудо Иисус назаретянин, являет единственное в своем роде чудо, именуемое любовью. Ты своих детей любишь, Йерушалаим? Люби, Израиль, своих детей, и одною любовью будешь силен.

А она говорит ему - Господи.
- И я не осуждаю тебя, - улыбается Иисус назаретянин ласково, бережно гладя ее по испятнанной синяками щеке, и те, кто стоит всех ближе к нему и к ней, будут потом клясться, что видели, как светлела под его пальцами ее кожа, - иди и впредь не греши.
И ты, святой город, великий город, город слепой, бесчестный и грязный, и ты впредь не греши. Смотри, Израиль, смотри хорошенько - вспомни, когда одни, кто привел ее нынче к нему, в скором времени поведут и его.
Вспомни.
Яви миру чудо.

*

Yes, for the many, many days
For the unceasing pain
The way we born
And ask for a bit of mercy
My God...

[nick]Jesus of Nazareth[/nick][status]кто-нибудь из вас пойдет за Мной?[/status][icon]http://savepic.ru/14385357.jpg[/icon][sign]personal Jesus[/sign]

Отредактировано Jaime Lannister (2017-06-20 19:46:28)

+3

10

[nick]Magdalene[/nick][status]dies irae[/status][icon]http://s7.uploads.ru/CTKFX.png[/icon][sign]nam et si ambulavero in medio umbrae mortis, non timebo mala, quoniam Tu mecum es[/sign]

Слава Тебе, показавшему нам свет.
Слава в вышних Богу,
и на земле мир, в человецех благоволение.

Немногого ожидала Магдалена от человека, что называл себя Сыном Божиим.  После того, как ненадолго сошла на нет радость, появился страх. После того, как самое сокровенное и грязное выплыло на поверхность ее разума, как грязные мыльные хлопья из-под рук прачки, после того, как смятение и недоумение охватили ее с головы до ног, как только поняла она – нет, не враки, отнюдь не враки все то, что о нем говорили, и что он теперь знает всю ее историю не хуже чем она сама.
Он знает, а значит, прощения ей не будет. Сама-то она себя за это никогда не простит.

Как-то она попыталась рассказать первосвященнику то, что беспокоило и раздирало ей грудь. В микдаш меат она пришла с искренним намерением попросить о помощи, облегчить душу, получить совет, как жить далее – она была совсем еще девочкой, шестнадцати лет, жившей со своим тяжелым грехом, а вместо совета и покаяния священник протянул ей несколько монет и предложил последовать за ним, маслянисто улыбаясь и распуская руки. Тогда Магдалена ударила его, тогда же ей пришлось спешно уходить из Магдалы – обиженный мужчина публично объявил ее блудницей и богохульницей (как же так, ударить служителя Божия!), и в руках прежде добрых к маленькой Марии жителей городка впервые появились камни, и впервые в сторону ее послышались гневные слова.

Магдалена не ждала больше советов, не ждала помощи, не ожидала даже прощения и отпущения своих прегрешений. Да и что уже, в сущности, можно исправить? Былой целомудренности и девичества уже не вернуть, не остановит рука сосуд с едким веществом, призванным убить дитя во чреве ее, не восстанет из гроба мертворожденный сын. Магдалена не могла даже думать о нем без горечи и слез – мальчик, у которого даже не было имени, казалось бы, окончательно похоронил ее как женщину и оставил лишь существо, расточающее сладкие улыбки и доступные ласки, и существовать это создание перестало бы только в тот самый миг, когда последнее человеческое окончательно ушло бы по капле в землю.

Кто знает, как бы закончилась ее история, если бы не первосвященники, схватившие ее. Кто знает, где бы нашли ее тело – в луже ли с перерезанным горлом, в долине ли Хакль-эль-дам, где находят висельников, на дне ли моря Тивериадского – кто знает?

Руки мужские касаются ее волос, касаются щек и ресниц, проводят невесомо по опухшим губам, задевают пальцами краешки окровавленных, шатающихся зубов. Магдалена поднимает голову, смотрит во все глаза – за всю ее жизнь мужских прикосновений было больше, чем звезд на небе, да только вот доселе она не чувствовала спокойствия, коим понемногу заполнялось ее истерзанное сердце. Кровь больше не течет, и рана на виске не беспокоит, в затылке не разливается больше тупая, пульсирующая боль, губы не ноют, зубы не шатаются, щеки не горят от ударов. Боль во всем ее избитом теле вдруг ужимается до размера песчинки, а затем и пропадает вовсе, будто и не было ее никогда. Магдалена смотрит в глаза молодому пророку – она наконец-то это может – и чувствует, что тугой узел в ее груди понемногу ослабляется, что уходит напряжение и тревога, которые стали ее спутниками на все эти годы.

Чувство, что посетило ее, было совершенно непередаваемым. Словно между ребер вставили уголек, согревая и утешая, ободряя и доверяя, уголек, что понемногу заполнял всю грудную клетку, что ласково касался сердца и наполнял душу чем-то непонятным, чем-то, от чего хотелось кричать во весь голос от радости, захлебываясь собственным радостным криком. Уголек казался ни много, ни мало, драгоценным камнем в груди - достойна ли, достойна ли она была такой чести?

Давно ли она кричала от радости? Давно ли ей хотелось объять весь мир, что доселе был к ней немилосерден?

- И я не осуждаю тебя, иди и впредь не греши, - улыбается ей молодой пророк, Сын Божий, и Мария целует ласкающую ее ладонь.

- Я за тобой пойду, - говорит она тихо, и душа ее рвется навстречу тому, что видит единственно правильным. – Благодарю тебя, благодарю тебя, сотни раз, тысячи раз, я недостойна твоей милости, недостойна даже единой ее капли! Благодарю тебя! Я все брошу, все за спиной оставлю, я последую за тобой куда скажешь, отче, пока не прогонишь.

То, что следовало понять бы раньше, поняла она именно в этот, единый момент - никакие богатства, никакой достаток, никакие блага земные не заменят душевного покоя. Никакие камни самоцветные не успокоят совесть, никакие монеты золотые не разбавят сосущего одиночества, что таится в сердце юркой ледяной змейкой. То, каким способом ты всего этого добился, будет преследовать тебя до конца времен, и, в конце-концов, лягут все богатства земные на твою грудь тяжелым камнем. Легче каравану верблюдов пройти чрез игольное ушко, чем богачу достичь Царствия Небесного. Чтобы это понять, это нужно было почувствовать всем сердцем и отречься от этого перед лицом смерти. Отбросить, откинуть как самую настоящую болезнь, как заразу, которой не место в сердце.
Чтобы это понять, ей нужно было быть готовой умереть.

Слушай, Израиль, дочь свою Магдалену, девицу из колена Иссахарова. Внемли, Израиль, люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всей душою твоей, и всем существом твоим.

Смотри внимательно, Ершалаим, город костей и плоти, город греха, смотри и запоминай.

Не знал ты доселе, что истинно является чудом.

Отредактировано Tyrion Lannister (2017-06-20 23:30:47)

+3

11

Einaich, achot
Kol ma shelibi mevakesh omrot
Avarnu ad ko
Derech aruka, derech ko kasha yad beyad

А кому решать, кто достоин, а кто недостоин Божией милости? Уж не тем ли фарисеям и книжникам, что привели к нему эту женщину, привели, швырнули под ноги, обругали блудницей и даже камни приготовили, какие поувесистей?
Если та, кого назвали во всеуслышание блудницею, способна на такую слепую преданность, какова преданность израильских жен?
Но не ей решать, достойна она или нет. И - не ему решать.
Не ему решать судьбу таких, как она. Не ему решать, пойдет ли за ним.
Никому нельзя за ним пойти, никому не дозволено. И изменить что-то ему не дозволено тоже. Пожалуй, когда бы не это знание - не старался бы так... успеть.

А отчего ты, Йерушалаим, решил, будто, назвавшись пророком из Галилеи, явился к тебе Сын Божий? А кто, святой город, великий город, город слепой, бесчестный и грязный, это первым придумал? Уж не тот ли, кто первым пожелал последовать за пророком из Галилеи, именуемым Иисусом из Назарета, уж не тот ли, кто первым встретил его по дороге в Йерушалаим, не тот ли, кто задал первым вопрос - не ты ли пророк?
Чтобы любить, чтобы созидать, чтобы защищать, ласкать и строить, не нужно быть Сыном Божиим. Человеком нужно быть, этого довольно. Братом быть каждому и каждому же - сестрою, ибо Отец его - Отец всякому сыну израилеву и всякой дочери израилевой, Отец строгий, но справедливый.

Справедливо ли, Отче, что уже почти припал к той чаше, что так охотно подносишь мне?

Но ей о том знать не следует, да и до того ли ей? Все равно из той чаши, что предназначена только ему одному, не сможет испить ни глотка.
Вволю ты напилась уже уготованного тебе яда, правда ли хочешь вкусить яда чужого? Знаешь ли, о чем просишь, знаешь ли, какие расточаешь обещания?
Если не знает, видит в ее глазах Иисус из Назарета, то и в самом деле хочет узнать. И в самом деле пойдет за ним, пойдет тогда, когда окажется предателем верный Иуда, когда трижды отречется от Учителя трижды верный Петр.
- Ты сестра мне, - и в ласковой улыбке, предназначенной ей одной и каждому из них, проступает неведомая прежде горечь, яд, ему предназначенный, уже отравляет душу; проступает и прячется снова, - ибо Отец мой - Отец твой и Бог твой. Захочешь идти со мною - иди, никто не осудит тебя. Захочешь уйти, когда и я вас оставлю - иди, никто не осудит тебя. Куда я иду, ты не можешь прийти, и никто не может прийти, но и когда вас оставлю - вот мое слово, буду с вами, и буду с тобою.

*

Your eyes, sister
Say all that my heart desires
So far, we've gone
A long way, a very difficult way, hand in hand

[nick]Jesus of Nazareth[/nick][status]кто-нибудь из вас пойдет за Мной?[/status][icon]http://savepic.ru/14385357.jpg[/icon][sign]personal Jesus[/sign]

+1

12

[nick]Magdalene[/nick][status]dies irae[/status][icon]http://s7.uploads.ru/CTKFX.png[/icon][sign]nam et si ambulavero in medio umbrae mortis, non timebo mala, quoniam Tu mecum es[/sign]

Dominus regit me, et nihil mihi deerit: in loco pascuæ, ibi me collocavit.
Super aquam refectionis educavit me; animam meam convertit.
Deduxit me super semitas justitiæ propter nomen suum.
Nam et si ambulavero in medio umbræ mortis, non timebo mala, quoniam tu mecum es.
Virga tua, et baculus tuus, ipsa me consolata sunt.

Славься, Сын Человеческий, надежду человецем возвративший, славься, милосердный, врата райские отворивший, славься, сидящий одесную Отца.
Славься и ты, девица необрученная, оковы греха скинувшая, славься, воспевшая скорбную долю женскую!

Поднимается с колен Магдалена.
На душе ее тепло и покойно, словно бы давно покойная мать укутала ее в мягкий шерстяной плед и усадила у очага. Радость на сердце ее, радость в душе ее, радость в каждом ее пальце, радость того, кто разок прикоснулся ко Свету Истины, да остался навек с частичкой его неугасимого пламени, расцветающего в сердце огненным, красно-золотым цветком. Отец-римлянин говаривал однажды, что есть особый вид любви – агапэ – и познают ее лишь достойнейшие. Стоило прожить несчастные двадцать лет, чтобы разок познавши эту любовь, получив лишь искорку ее, остаться счастливым на всю жизнь вечную, даже ту, что после смерти случится.

А женщина? Женщина такую любовь всем своим существом острее будет чувствовать. Соломон, мудрейший из мудрецов, был всего лишь мужчиной и царём. Откуда ему было знать, что женщины любят немного вспять? Солнечным сплетением, тянущей болью в низу живота, сухими глазами, холодными губами. Белыми ночами и туманными днями.  Каждый вздох, каждый миг, каждый час. Осенью, зимой, летом, весной. Всегда и навсегда.

Видел ли ты, Иерусалим, истинный свет? Чувствовал ли на себе его ласковые лучи, грелся ли в любви его, нес ли эту любовь в себе знамением? Способен ли ты познать то, что принесли тебе в ласковой пригоршне одним хриплым, ненастным декабрем?

Безразличен Ершалаим ко всем, кто живет в нем, кто приезжает, лишь бы коснуться каменных плит его – настолько он стар и дряхл, настолько древен, что каждый человек для него не более песчинки в пыльной буре, что идет из пустыни Негев. Настанет день, и падут бесстрастные камни его. Настанет такой день, и протрубит шофар, и разверзнется земля, и пропадет город греха, станет он великими воротами Иерусалима Небесного.

Будет еще в жизни Магдалены великая скорбь и великая честь.
Будет осина, что навеки будет плакать и трястись, вспоминая о том недостойном, что принял на ней свою смерть.
Будет пение петушиное, от которого один добрый апостол во старости лет будет плакать горько, будет то тройное предательство верного, что было предсказано, да будет искупление великое.
Будет великая жертва, последняя кровавая жертва того, кто добровольно возьмет на себя все грехи человеческие – прошлые, нынешние и будущие, во веки и веки, от начала начал и до конца времен.

Будет в жизни Магдалены тот страшный день, когда пройдет по улицам бесчувственного Ершалаима Сын Человеческий – хромающий, избитый в кровь, с пудовым крестом на плечах в сторону Голгофы-скалы, при великом стечении народа.
Будет там человек, которого заставят помочь упавшему, и он поможет, взяв часть тяжелой ноши на свои плечи – а потом двое его сыновей станут христианами, и один из них будет помогать Магдалене в немощи ее.
Будет женщина, утершая лицо приговоренному, и лик его останется на полотне навечно. Будут два разбойника, по правую и левую руку, один из которых в самый смертный, самый страшный свой час получит неожиданное прощение.

Будет разорвавшаяся надвое завеса, что выткала Мария из Капернаума, да вышила золотом Эвхора из Иерихона.

Будет крест, что станет восклицательным знаком, бросившим вечную, позорную тень на Ершалаим и на малодушных детей его, распявших того, кто пришел спасти их самим собой.

Будет и она сама, полуослепшая от горя и слез, на пути к могиле, что когда-то приготовил для себя Иосиф Аримафейский, с маслом и мирром в руках. Будет она плакать безутешно и кусать пальцы, обнаруживши отверстый камень, много слез прольет, и будет честь великая – первой увидеть воскресшего Спасителя в полном блеске, в полном зените славы земной.

Все это будет потом.

Скривится рыжий Иуда в ответ на улыбку ее, а темноволосый гигант Пётр, помедлив, улыбнется ей в ответ. Отрок же Иоанн отведет ее к Марии-Деве, Невесте Неневестной, Взбранной Воеводе. Увидит ее Магдалена, счастливейшую, несчастнейшую среди женщин, и испугается даже подойти близко - настолько чиста Матерь, что покажется Магдалене, что подойдет она, и останется на мафории Марии грязное, мутное пятно. Но Мария сама сделает шаг навстречу, протянет ей руки, улыбнется кротко, и у Магдалены зайдется сердце в приливе печальной, стыдливой нежности.

Приидет время, и уйдет кроваво-красное имя Магдалена, станет она Марией из Магдалы, женой-мироносицей, удостоенной великой чести увидеть того, кто, смертию смерть поправ, сломает тесные и ледяные узы вечности.

Приидет время – прогремит шофар, разверзнется земля, воспоют хоры ангельские, возвещая о том, что смерти больше нет.

Магдалена улыбается.

P.S.

Пс:22
Фраза про то, как именно любит женщина честно украдена у Наринэ Абгарян - прозрачно, потрясающе хороша, не смог я мимо нее пройти.
Бесконечное спасибо.

+2


Вы здесь » Game of Thrones ∙ Bona Mente » Сыгранные AU » non timebo mala


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC