Game of Thrones ∙ Bona Mente

Объявление

Lysa Arryn (by Dacey Mormont)

« Все они пытались отнять его у нее. И отец, и Кэт, и даже Джон... Да, он отдал ему таможню, чтобы порадовать свою молодую жену, но Петир уже тогда был чрезвычайно умен и превзошел все ожидания своего нанимателя. Никто не верил в него так, как она! Лиза всегда знала, как высоко ему суждено подняться, Лиза говорила об этом старому упрямцу Джону, и тот взял его в Королевскую гавань, но, Семеро, как же больно было видеть его каждый день и не иметь возможности открыто говорить о своих чувствах! Им стоило убить Аррена раньше».

Distorted love

Малый совет

Catelyn Stark - Мастер над законами
Leonette Tyrell - Мастер над шептунами
Taena Merryweather - Великий мейстер




ЗИМА ОЧЕНЬ БЛИЗКО
Настоящее (299г)

1.65 Королевская Гавань: Addam Marbrand
1.68 Тирош: Quentyn Martell (GM)
1.71 Винтерфелл: Myranda
1.78 Белая Гавань: Wynafryd Manderly/Elia Sand
1.80 Королевская Гавань: Sandor Clegane
1.82 Королевская Гавань: Petyr Baelish
1.85 Белая Гавань: Wylla Manderly
1.89 Белая Гавань: Myranda
1.88 Королевская Гавань: Osmund Kettleblack

Настоящее (300г)

2.13 Миэрин: Daenerys Targaryen
Краткий сюжет

Стена (300 г.)

Манс Налетчик штурмовал Стену, но встретил не только отчаянное сопротивление Ночных Дозорных, но и облаченную в стальные доспехи армию Станниса Баратеона. Огонь указал королю и Красной Жрице путь на Стену, и с нее они начинают завоевание Семи Королевств, первое из которых – Север. Север, что царствует под короной Молодого Волка, ныне возвращающегося с Трезубца домой. Однако войны преклонивших колени южан меркнут перед Войной грядущей. К Трехглазому ворону через земли Вольного Народа идет Брандон Старк, а валирийской крови провидица, Эйрлис Селтигар, хочет Рогом призвать Дейенерис Бурерожденную и ее драконов к Стене, чтобы остановить грядущую Смерть.

Королевство Севера и Трезубца (300 г.)

Радуйся, Север, принцы Винтерфелла и королева Рослин не погибли от рук Железнорожденных, но скрываются в Курганах, у леди Барбри Дастин. О чем, впрочем, пока сам Робб Старк и не знает, ибо занят отвоеванием земель у кракенов. По счастливой для него случайности к нему в плен попадает желающая переговоров Аша Грейджой. Впрочем, навстречу Королю Севера идет не только королева Железных Островов, но и Рамси Сноу, желающий за освобождение Винтерфелла получить у короля право быть законным сыном своего отца. Только кракены, бастард лорда Болтона и движущийся с севера Станнис Баратеон не единственные проблемы земли Старков, ибо из Белой Гавани по восточному побережью движется дикая хворь, что не берут ни молитвы, ни травы – только огонь и смерть.

Железные Острова (300 г.)

Смерть Бейлона Грейджоя внесла смуту в ряды его верных слуг, ибо кто станет королем следующим? Отрастившего волчий хвост Теон в расчет почти никто не брал, но спор меж его сестрой и дядей решило Вече – Аша Грейджой заняла Морской Трон. Виктарион Грейджой затаил обиду и не признал над собой власти женщины, после чего решил найти союзников и свергнуть девчонку с престола. В это же время Аша Грейджой направляется к Роббу Старку на переговоры…

Долина (299/300 г.)

В один день встретив в Чаячьем городе и Кейтилин Старк, и Гарри Наследника, лорд Бейлиш рассказывает последнему о долгах воспитывающей его леди Аньи Уэйнвуд. Однако доброта Петира Бейлиша не знает границ, и он предлагает юноше решить все долговые неурядицы одним лишь браком с его дочерью, Алейной Стоун, которую он вскоре обещает привезти в Долину.
Королевская Гавань (299/300 г.)

Безликий, спасенный от гибели в шторм Красной Жрицей, обещает ей три смерти взамен на спасенные ею три жизни: Бейлон Грейджой, Эйгон Таргариен и, наконец, Джоффри Баратеон. Столкнув молодого короля с балкона на глазах Маргери Тирелл, он исчезает, оставив юную невесту короля на растерзание львиного прайда. Королева Серсея приказывает арестовать юную розу и отвести ее в темницы. В то же время в Королевской Гавани от людей из Хайгардена скрывается бастард Оберина Мартелла, Сарелла Сэнд, а принцессы Севера, Санса и Арья Старк, временно вновь обретают друг друга.

Хайгарден (299/300 г.)

Вскоре после загадочной смерти Уилласа Тирелла, в которой подозревают мейстера Аллераса, Гарлан Тирелл с молодой супругой возвращаются в Простор, чтобы разобраться в происходящем, однако вместо ответов они находят лишь новые вопросы. Через некоторое время до них доходят вести о том, что, возможно, в смерти Уилласа повинны Мартеллы.

Дорн (299/300 г.)

Арианна Мартелл вместе с Тиеной Сэнд возвращается в Дорн, чтобы собирать союзников под эгиду правления Эйгона Таргариена и ее самой, однако оказывается быстро пойманной шпионами отца и привезенной в Солнечное Копье.Тем временем, Обара и Нимерия Сэнд плывут к Фаулерам с той же целью, что и преследовала принцесса, однако попадают в руки работорговцев. Им помогает плывущий к драконьей королеве Квентин Мартелл, которого никто из них прежде в глаза не видел.

Миэрин (300 г.)

Эурон Грейджой прибывает в Миэрин свататься к королеве Дейенерис и преподносит ей Рог, что зачаровывает и подчиняет драконов, однако все выходит не совсем так, как задумывал пират. Рог не подчинил драконов, но пробудил и призвал в Залив полчище морских чудовищ. И без того сложная обстановка в гискарских городах обостряется.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Game of Thrones ∙ Bona Mente » Дай мне испить красы твоей » тот ад, в котором будешь ты - мой рай


тот ад, в котором будешь ты - мой рай

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

1. Участники эпизода в порядке очереди написания постов: Nymeria Sand aka Esmeralda, Jaime Lannister aka Claude Frollo
2. Хронологические рамки: 1482 AD.
3. Место действия: Париж, Сите.
4. Время суток, погода: поздний вечер.
5. Общее описание эпизода:
- Кто вы?
- Священник. Вы готовы?
- К чему?
- К смерти.
- Скоро ли это будет?

[nick]Claude Frollo[/nick][status]erras![/status][sign]de toutes les fureurs de mon âme[/sign][icon]http://savepic.ru/14377379.png[/icon]

Отредактировано Jaime Lannister (2017-06-11 06:23:25)

+2

2

[icon]http://s1.uploads.ru/vHoKG.jpg[/icon][nick]Esméralda[/nick][status]vivre[/status]В тусклом свете единственного крошечного окна у самого потолка её мрачной камеры Эсмеральда рассматривает линии на своих ладонях. Так уверенно и спокойно различая хитросплетения судеб на чужих ладонях, на своей цыганка не видит ничего, как будто и вовсе нет у нее жизни за пределами нынешней минуты. А впрочем, даже без гадания ей известно, что жить ей осталось не годы и не дни, а считанные часы; не надо отслеживать на грязной ладони линию жизни, чтобы это понять, - достаточно вспомнить уже прозвучавший приговор, представить унизительный путь до Гревской висельницы и заранее ощутить жесткую, колючую веревку на нежной шее. И линия любви, если была когда-то начертана на ее руке, то теперь уж точно прервалась, затерялась, стерлась: пусть в ее душе еще горит пламя страсти, пусть заветное солнечное имя вызывает одновременно сладкую улыбку и горькие слезы, пусть, закрывая глаза в поисках призрачного утешения, она все еще видит тихое, уединенное, совместное с ним счастье где-то в Андалузии вдали от гневных церковников, но не верит до конца, что он, раненый, едва не убитый, сможет прийти, успеет ее спасти - или хотя бы просто еще один раз увидеть. Словами не передать, как Эсмеральда завидовала той, что вскоре назовет Феба мужем и долгий остаток своих дней проведет в его объятиях; ей самой достался жалкий миг, распрата за который - унижение, боль и смерть, но даже эту суровую цену цыганка готова заплатить за короткое счастье. Жаль, что нечем больше ей заплатить за его продление, ведь теперь у нее отняли все.
В одной только нижней рубашке, которую ей оставили для грядущего покаяния, зябко в сырой и холодной темнице, но не поэтому Эсмеральда обхватывает себя руками, не поэтому сжимает свои плечи так, что на них должны остаться синяки. Согревающая ее надежда с каждой прожитой минутой гаснет, как лучина на промозглом ветру, и отчаяние ледяными пальцами прокрадывается в душу. Ей страшно, страшно; ей хочется еще жить, и любить, и греться под ласковым солнцем, наслаждаясь его жаркими лучами как прикосновениями любовника, и танцевать на парижских площадях, купаясь в собственном радостном смехе и чужих восхищенных взглядах; и не думать, ни за что не думать о скором конце, о грубых руках палача и о жадном любопытстве толпы, которая будет наблюдать за ее последним, смертельным танцем с тем же удовольствием, что и раньше. Но выхода никакого не видно, ведь сама же от страха оклеветала себя, сама призналась в преступлении, которого не совершала. Выход из темницы один - к Собору для покаяния и затем к виселице для смерти.
"Феб жив, он спасет меня, спасет!" - все равно обещает цыганка самой себе, пытаясь разжечь в душе былую надежду и согреться от собственных пророчеств. Сто, тысячу раз повторенные, слова не становятся истиной, но вселяют в нее светлую, тихую веру. В тишине тюрьмы та вера кажется несокрушимой, но как же легко ее снова задуть, как легко неосторожным прикосновением снова опрокинуть Эсмеральду в глубины бездонного отчаяния!
Она шепчет и шепчет, скатываясь в безумие фанатичной молитвы, шепчет, пока не начинает хрипло сипеть голос, и даже после этого продолжает беззвучно шевелить губами, находя утешение в непрестанном повторении одних и тех же слов. И когда тихие шаги на ведущей к ее камере лестницу разрывают тишину, когда отблески факела скачут по темным стенам, она бездумно бросается к решетке, протягивая руки к невидимому еще спасителю:
- Феб!.. - радостно выдыхает Эсмеральда, зовя его, радуясь, коря за долгое ожидание. Ждет, вцепившись в прутья решетки, щурится от слепящего после темноты огня - и испуганно отшатывается прочь, когда из мрака и пламени проступает совсем другое лицо.

+4

3

Знакомо ли вам это чувство - когда долгое, достаточно долгое, боже, смертельно долгое время пытаешься совершить что-то, завладеть чем-то, все силы, всю жизнь порою на достижение цели положишь, а достигнутая цель вовсе не кажется такой заманчивой, какою казалась она в начале пути?
Разумеется, знакомо. Каждому знакомо. Каждый что-то да ставит во главу угла. Некоторым подобное знание дается еще при рождении, иным же открывается только на пороге смерти.
Иным, как и ему.

Мертв, мертв, мертв.
Мертвец с напускной неторопливостью покидает зал заседания, это не ее судьба, о нет, решается в пустом этом зале, это его, его. Мертвец осторожно крадется вдоль покрытой копотью и плесенью стены, мертвец отчаянно старается остаться незамеченным, хотя это не сложно, не так сложно, как казалось на первый взгляд, пусть ее и ведут под руки, тащат волоком сразу двое, они слишком увлечены своим занятием, так разглядят ли они в полумраке подземелий Дворца Правосудия еще одного мертвеца?
Правосудия?..

Правосудия! Правосудия, молил он некогда, правосудия, каялся и раскаивался, жестоко раскаивался, правосудия, бился головою о ставшие вдруг такими неприветливыми стены. Правосудия, Господи, Господи, прости, Господи, осуди, накажи, Господи, только не оставь, не отвернись, не дай низвергнуться в ад, о ужас, без нее - и дай, дай низвергнуться вместе с нею в ад. Он все для этого совершил, о да, даже больше, много больше того, что может позволить себе человек - только человек ли он?
Он был демоном, этот, который некогда родился на свет человеком, а ныне стал мертвецом, и она одна, только она одна способна его оживить. Или умертвить. Ему все равно. Все равно, ибо он создал ад своими руками, ад для себя самого, и одно только место уготовано в его аду - для нее.

Ave!
Пугает ли его ад?
Относительно, все относительно. Он же не один из этих глупых святош, он ученый, он умнее многих из них вместе взятых, ему ли бояться? Нет и не будет в аду таких мук, которые он испытывает, будучи оторванным от нее. Сейчас, боже, сейчас, когда она - вот она, протяни руку и возьми, она так далека, бесконечно далека, но это ничего, ничего. Он уже сделал все, что нужно, и даже больше, чтобы умереть, но он заберет ее с собой, непременно заберет, о да, заберет.
Ave.

Miserere mei Deus, secundum magnam misericordiam Tuam.
Et secundum multitudinem miserationum Tuarum, dele iniquitatem meam.
Amplius lava me ab iniquitate mea, et a peccato meo munda me.
Quoniam iniquitatem meam ego cognosco, et peccatum meum contra me est semper.

Снова это имя, снова это проклятое имя. Мертвец оживает и содрогается под сутаной, под плотно наброшенным на лицо капюшоном, словно бы не это проклятое имя произносит она, а разом тысяча раскаленных игл вонзается ему в глотку.
- Нет, - он мстит ей, о да, мстит. Как ему убийственно слышать это имя, так и ей пускай будет убийственно слышать его отрицание. Признание того, чего не существует. - Я здесь, чтобы подготовить тебя.

*

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей,
и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои.
Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня,
Ибо беззакония мои я сознаю, и грех мой всегда пред Тобою.

[nick]Claude Frollo[/nick][status]erras![/status][icon]http://savepic.ru/14377379.png[/icon][sign]de toutes les fureurs de mon âme[/sign]

+2

4

[icon]http://s1.uploads.ru/vHoKG.jpg[/icon][nick]Esméralda[/nick][status]vivre[/status]Стены, окружающие ее, давящие на ее согнувшиеся под тяжестью плечи каждым своим старым камнем, парижане зовут Дворцом Правосудия. Не смешно ли?
Правосудия - требовала жадная до крови толпа, наблюдая за судом и пыткой, скаля зубы в восторге и страхе. Та же толпа, что совсем недавно восхищалась ее танцем и бросала ей под ноги мелкие монеты. Та же толпа, что совсем скоро насладится последним зрелищем, которое цыганка преподнесет требовательной парижской публике.
Правосудия - не получила Эсмеральда, молящая о снисхождении, твердящая правду, натыкающася на одни только суровые, неверящие взгляды.
Правосудия - нет ни в этом дворце с громким именем, ни в целом Париже, отказавшемся от нее, как капризное дитя отказывается от надоевшей игрушки.
Могла бы она еще смеяться над неведомой ей иронией - смеялась бы до слез; но нет у нее звонкого, как прежде, голоса, и нет уже слез, закончившихся еще в первый после трагедии вечер.

Ничего у нее нет; одна лишь надежда попеременно вспыхивает и гаснет, то озаряя ее мрачное существование верой в спасение, то снова кидая ее в пропасть отчаяния. В ее мечтах то Феб жив и скоро придет за ней, то не смог оправиться от ран и встретит ее на том свете, если только безбожной цыганке и доброму католику уготован общий ад. Оба варианта вызывают слабую улыбку на ее потрескавшихся губах, а все прочие не приходят в ее пустую, задурманненую болью, горем и страхом голову.

Снова надежда вспыхивает ярче прежнего и гаснет слишком быстро, низвергая ее в кромешное отчаяние, когда к ней приходит - но не Феб, а неизвестный в черной рясе, с лицом, почти не видным под надвинутым капюшоном.
- Нет, - омертвевшим голосом повторяет цыганка вслед за незнакомцем, спрятавшись снова в своем дальнем углу и закрывая рукой глаза, резкой болью отозвавшиеся на свет. Ей хочется спросить, жив ли тот, чье солнечное имя бесконечным повторением иссушило ее губы и забрало голос, но она не осмеливается, боится снова услышать тот же ответ. Лучше - не знать, гадать, взлетать на крыльях веры, и даже очередное падение не пугает так, как ожидание страшного, окончательного ответа.

- Кто вы? - хрипло шепчет Эсмеральда, после первого испуга и разочарования подползая все же ближе к решетке, к слепящему свету и черному человеку. Кто бы он ни был, какие бы вести не принес, увидеть снова огонь, почувствовать снова прикосновение тепла на истончившейся коже, услышать голос - уже благо, о котором она и мечтать не смела.
- Подготовить - к чему? - озадаченно хмурится цыганка. И лишь потом, ослабевшая не только физически, но и умственно, понимает, зачем к приговоренным приходят священники, и слабо усмехается. - Когда?
Ее не пугает смерть, как не пугает неизвестность, таящаяся после; ей страшно - ждать, не зная назначенного дня и часа, страшно - думать, что в любую минуту может заскрипеть открывшаяся решетка, страшно - предполагать, что в давящей тишине и темноте ей предстоит провести еще долгие недели. Черный человек - вопреки суевериям благое знамение, знак, что ждать осталось совсем недолго, что закончатся скоро все мучения и испытания, что не будут больше тревожить ее душу мрачные мысли о судьбе любимого Феба.
Совсем скоро, если Святая Дева смилуется в последний день жизни цыганки, Эсмеральда увидит солнце, прежде чем навеки закрыть глаза. А может быть, увидит и того, кто одной улыбкой способен затмить ей все дневные и ночные светила, и тогда не будет больше в ее жизни страха, и горя, и черных людей, желающих им обоим зла.

+3

5

Agnus Dei, miserere mei,
Agnus Dei, miserere mei.
Qui tollis peccata mundi,
Donna nobis pacem Dei.

- Скоро, - зачем медлить с ответом, она же именно это хочет услышать, зачем же заставлять ее ждать.
Глупец, наивный, самонадеянный глупец, отчего решил, будто она хочет услышать именно это?
Только страшным усилием воли не снимает он плаща, не опускает капюшона, пусть даже она и догадалась, хотя какое там догадалась - все это слишком похоже на бред, чтобы быть правдой. Монах-привидение, говорила она, и судейские молчаливо кивали - конечно, монах-привидение, разумеется, а вовсе не то, что вы, господа, себе подумали. Конечно, это монах-привидение, которым столь охотно пугают всякого растяпу парижские кумушки, и да, приятно, отчасти приятно быть тем, за кого она так охотно тебя выдает.
Нести в себе то зло, которое она так охотно в тебя вкладывает.
О да, это она сама вложила ему в руки тот проклятый кинжал, кажется, он до сих пор жжет ему руки, кажется, у него на сердце навечно останется отпечаток. А этот, этот презренный офицер, Боже, он не заслужил даже ножа в горло, легкая смерть, милосердная смерть.
Не нужно было его убивать, нет, не нужно. Отчего бы не сделать так, чтобы он тоже жил, и мучился, и так же отчаянно извивался на уготованной для него одного адской сковороде?

- Завтра, - нет, это не должно убить ее, сломить ее, уничтожить ее. Завтра, говорит он, и это убивает его, ломает его, уничтожает - его. Глупая, глупая, трижды глупая, завтра на рассвете ее разве веревка поцелует, а он целовал бы ее целую ночь, и следующий день, и еще следующую ночь, и она не умерла бы потом, о нет, нет. Неужели страшнее веревки - если бы ее, глупую, целовал мужчина?
Тот мужчина, который любит. Действительно, безоглядно, практически бесстрашно любит ее.

Солгал бы, пожалуй, тот, кто сказал бы, что Клод Фролло не боится. Боится, конечно. Боялся. Когда-то давно, теперь-то, после всего, что он совершил, ему ли бояться, да и есть ли нечто более страшное, чем остаться в целом мире одному, без нее?
Фролло медленно, подчеркнуто медленно обводит глазами ее узилище. Лучшего способа посмеяться над нею, кажется, и придумать было нельзя - ее, такую горячую, такую сотканную из света, такую живую, поместили в это Богом забытое место, отсюда даже крысы, кажется, сбежали в отчаянии, здесь же можно тронуться умом - должно быть, на то и рассчитывают, когда помещают в камеру приговоренного, рассчитывают, чтобы тот вовсе тронулся умом и сам стал бы молить о смерти. Как скоро ты, девушка, станешь молить о смерти?
Кого ты, девушка, станешь молить о жизни?
- Это ужасно, - горький вздох вырывается у него из груди. - Ужасно. Ты, должно быть, напугана?

[nick]Claude Frollo[/nick][status]erras![/status][icon]http://savepic.ru/14377379.png[/icon][sign]de toutes les fureurs de mon âme[/sign]

+2

6

[icon]http://s1.uploads.ru/vHoKG.jpg[/icon][nick]Esméralda[/nick][status]vivre[/status]Как много всего за этими темными, грязными стенами, за пределами до каждого камня знакомого Парижа; столько мест, где она никогда не была - и теперь уже не будет; столько песен, которых она никогда не слышала - и теперь уже не услышит; столько людей, с которыми никогда не сводила ее судьба - и теперь уже не сведет.
Столько еще неизведанного, незнакомого, непрочувствованного - все пропадет, когда веревка сожмет ее тонкую шею и переломит ее, как хрупкую веточку. Кто заметит смерть одной цыганки, кто будет о ней грустить? Лишь несколько людей - ничто в этом огромном, удивительном мире.
А может, и они уже о ней забыли, живут беззаботно, как прежде, как будто и не было на свете никакой Эсмеральды, как будто не танцевала она никогда на площадях Парижа, как будто не дарила свою дружбу и любовь всем, кого знала.
Темные, полные отчаяния мысли гнетут, сжимают еще больше возвышающиеся над ней стены, давят на согнутые плечи, и отрешиться от них - маленький подвиг, последнее уготованное ей геройство. Мир сужается до стен камеры, лица в памяти мутнеют и исчезат, яркое солнце заменяется огнем факела, и человек во всем мире существует теперь, кроме нее, только один - страшный, загадочный черный человек, стоящий напротив, отделенный тяжелой решеткой, и непонятно еще, кого и от кого эти прутья защищают.

Она вздрагивает, услышав точный ответ, почувствовав мимолетно мозолистые руки палача на своих плечах и прикосновение колючей веревки к нежной коже, но все же находит в себе силы кивнуть в ответ и почти улыбнуться: лучше умереть под солнечным или даже затянутым тучами небом, чем гнить безнадежно в четырех стенах.
- Как долго!.. - обреченно шепчет Эсмеральда; не священнику, но себе, готовясь провести еще много долгих мгновений в изнуряющем одиночеством заточении. Лучше бы - распрощаться с жизнью завтра, сегодня, сейчас, чем тянуть жалкие, безнадежные и беспросветные дни в холодной темнице.
Еще лучше - сбежать любым образом и прожить долгую веселую жизни, полную чувств и любви, но об этом Эсмеральда не смеет уже мечтать, разве что где-то в дальнем уголке не отчаивающейся души живет и мучительно ярко пламенеет безумная надежда на неожиданное спасение. Но лучше - не верить, не ждать, не страдать, когда надежда умрет окончательно.

Оглушенная померещившемся в его голосе сочувствием, Эсмеральда склоняет голову набок, как будто прислушиваясь к себе, как будто отыскивая ответ в собственных спутанных мыслях и хриплом дыхании. Страшно ли ей? Распрощаться с жизнью, уйти к спокойствию и свету, почувствовать снова тепло и сытость (там же не может быть иначе, она не хочет, не может, не должна думать об ином!) - нет, уже не страшно, уже желанно. Остаться снова в одиночестве, слушать в темноте шорох крыс и клопов, ежиться от холода и чувствовать омерзительные прикосновения снующих в темноте насекомых, считать, сбиваясь, томительные часы до казни - да, да, тысячу раз да, страх окружает ее, выжигает душу, ломает кости.
Она обхватывает себя руками, не способная согреться и защититься от воплотившихся кошмаров, и вглядывается в темное лицо под капюшоном.
- Да, ужасно, страшно, невыносимо, - бормочет в бредовом полузабытьи она, на полшага подползая ближе к решетке, к огню, к единственному в мире человеку - то ли другу, то ли врагу, то ли вовсе призраку. - Я так хочу уйти отсюда, - признается, почти молит Эсмеральда; путь отсюда - только один, и стоящая в его конце виселица ее уже не пугает.

+1


Вы здесь » Game of Thrones ∙ Bona Mente » Дай мне испить красы твоей » тот ад, в котором будешь ты - мой рай


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC